БОРЬБА ЗА КИЕВ, ЛЕНИНГРАД И МОСКВУ

Управление страной в период самой тяжелой войны за всю историю ее существования требовало от Сталина сверхчеловеческого напряжения. Значительная часть промышленных и сельскохозяйственных предприятий оказалась в зоне боевых действий, а те, что были в тылу, должны были взять на себя удвоенную нагрузку. В международной политике на первый план вышли контакты со странами антигитлеровской коалиции

Однако самой главной задачей являлось непосредственное руководство военными действиями.

Явно не удовлетворенный деятельностью руководства Наркомата обороны , Сталин в течение июля и начала августа 1941 года занял все руководящие посты в вооруженных силах страны. В ходе преобразования 10 июля Ставки Главного командования в Ставку Верховного командования (в том же составе, за исключением Н.Г. Кузнецова) С.К. Тимошенко не был упомянут в качестве председателя Ставки, как это было прежде, а Сталин был поименован первым. 19 июля И.В. Сталин заменил С.К. Тимошенко на посту наркома обороны. 8 августа 1941 года Ставку Верховного командования преобразовали в Ставку Верховного главнокомандования, и Сталин стал Верховным главнокомандующим.

Для таких действий Сталина были веские причины. Василевский признавал, что «первоначальные неудачи Красной Армии показали некоторых командиров в невыгодном свете. Они оказались неспособными в той сложнейшей обстановке руководить войсками по-новому, быстро овладеть искусством ведения современной войны, оставались в плену старых представлений. Не все сумели быстро перестроиться... И.В. Сталин справедливо требовал, чтобы военные кадры решительно отказались от тех взглядов на ведение войны, которые устарели, и настойчиво овладевали опытом развернувшейся войны».

Вольно или невольно Сталин демонстрировал, что он, штатский человек, вынужден наводить порядок в Красной Армии, которая до сих пор под руководством маршалов и генералов лишь беспорядочно отступала на всех фронтах. Однако справедливая критика Сталиным военачальников переходила в неверие в их компетентность, а потому Сталин зачастую противопоставлял мнению военных свои суждения, не опиравшиеся на профессиональные знания военной науки. Вследствие этого «в первое время, — как писал Василевский, — Сталин чаще сразу решал сам, отдавал распоряжения без единого лишнего слова». Разумеется, к 1941 году Сталин имел некоторые познания в военной науке, которые в немалой степени повлияли на стиль его политического мышления, но опыт решения военных операций он получил в основном в годы Гражданской войны, который, по его же собственному признанию, уже перестал быть актуальным даже к началу Советско-финляндской войны. Поэтому неудивительно, что он делал ошибки.



«Были в деятельности Сталина того времени и просчеты, причем иногда серьезные, — писал Василевский. — Тогда он был неоправданно самоуверен, самонадеян, переоценивал свои силы и знания в руководстве войной... был более склонен вести боевые действия до некоторой степени прямолинейно... Он мало опирался на Генеральный штаб, далеко недостаточно использовал знания и опыт его работников. Нередко без всяких причин поспешно менял кадры военачальников». Сталин... «исходил из того, что,

если боевые действия развиваются не так, как нужно, значит необходимо срочно произвести замену руководителя».

В первые же дни войны произошли изменения в руководстве вооруженных сил на всех уровнях, что является обычным для истории явлением в тех случаях, когда армия терпит поражения. 10 июля было принято решение поставить над командующими фронтами три главных командования: Северо-Западное — во главе с К.Е. Ворошиловым (член Военного совета А.А. Жданов), Западное — во главе с С.К. Тимошенко (член Военного совета Н.А. Булганин), Юго-Западное—во главе с С. М. Буденным (член Военного совета Н.С. Хрущев). Однако уже 19 июля С.К. Тимошенко был отстранен от руководства Западным направлением и назначен заместителем наркома обороны. В начале июля с поста командующего Северо-Западным фронтом был снят Ф.И. Кузнецов, а на его место назначен генерал-майор П. П. Собенников. Но в августе последний был также снят с этого поста. Сменилось и все руководство Западного фронта, который возглавил с 19 июля генерал-лейтенант А. И. Еременко. В отношении бывших руководителей Западного фронта были приняты жестокие меры. Вместе с командующим 4-й армией А.А. Коробковым были арестованы командующий Западным фронтом Д. Г. Павлов, начальник штаба В.Е. Климовских, начальник связи Западного фронта А.Т. Григорьев. Их огульно обвинили в трусости, бездействии, нераспорядительности, в сознательном развале управления войсками и сдаче оружия противнику без боя. 22 июля все они были расстреляны.

В документах первых месяцев войны, подписанных Сталиным, чувствуется его возмущение непрекращавшимся отступлением войск. Он требовал держать оборону на занятых рубежах, часто сбиваясь при этом на угрозы и не всегда обоснованные обвинения. Это особенно проявлялось в позиции, занятой Сталиным по отношению к предложениям оставить Киев. В телеграмме от 11 июля 1941 года Хрущеву Сталин писал: «Получены достоверные сведения, что вы все, от командующего Юго-Западным фронтом до членов Военного Совета, настроены панически, и намерен произвести отвод войск на левый берег Днепра. Предупреждаю вас, что если вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы УРов на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара как трусов и дезертиров». (На следующий день Хрущев и командующий Юго-Западным фронтом М.П. Кирпонос послали Сталину ответ, в котором отрицали эти обвинения.)



Очевидно, что Сталину претила мысль уйти из Правобережной Украины, оставить колыбель православной Руси. Однако самой главной тогда задачей он считал сохранение оборонного потенциала страны. В беседе с личным представителем президента США Гарри Гопкинсом, состоявшейся 30 июля, Сталин заявил, что около 70% всех военных заводов находится в

районах, центрами которых являются Ленинград, Москва и Киев. Из чего Г. Гопкинс «вынес впечатление, что, если бы немецкая армия могла продвинуться примерно на 150 миль к востоку от этих центров, она уничтожила бы почти 75% промышленного потенциала России». Сталин надеялся на то, что «в зимние месяцы фронт будет проходить под Москвой, Киевом и Ленинградом». Кроме того, он рассчитывал, что «немцам будет трудно предпринимать наступательные действия после 1 сентября, когда начнутся сильные дожди, а после 1 октября дороги будут настолько плохи, что им придется перейти к обороне». А поскольку Киев был одной из трех важнейших точек этой линии, Сталин настаивал на том, что город надо отстоять любой ценой. Поэтому 29 июля предложение начальника Генштаба Жукова сдать Киев возмутило его до глубины души. Жуков считал необходимым сосредоточить все силы для контрудара по ельнинскому плацдарму противника, угрожающему Москве. «Какие там еще контрудары, что за чепуха? — вспылил И.В. Сталин. —Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?» Жуков вспоминал: «Я не мог сдержаться и ответил: «Если вы считаете, что начальник Генерального штаба способен только чепуху молоть, тогда ему здесь делать нечего. Я прошу освободить меня от обязанностей начальника Генерального штаба и послать на фронт. Там я, видимо, принесу больше пользы Родине». «Вы не горячитесь, — сказал И.В. Сталин. — А впрочем, если так ставите вопрос, мы без вас можем обойтись...»

Через некоторое время, вспоминал Жуков, разговор о сдаче Киева возобновился. «Вот что, — сказал И.В. Сталин, — мы посоветовались и решили освободить вас от обязанностей начальника Генерального штаба. Начальником Генштаба назначим Б М. Шапошникова. Правда, у него со здоровьем не все в порядке, но ничего, мы ему поможем». — «Куда прикажете мне отправиться?» — «А куда бы вы хотели?» — «Могу выполнять любую работу. Могу командовать дивизией, корпусом, армией, фронтом». — «Не горячитесь, не горячитесь! Вы вот говорили об организации контрудара под Ельней. Ну и возьмитесь за это дело. Мы назначим вас командующим Резервным фронтом. Когда вы можете выехать?» — «Через час». «В Генштаб прибудет Б. М. Шапошников,сдайте ему дела и выезжайте. Имейте в виду, вы остаетесь членом Ставки Верховного Главнокомандования, — заключил Сталин. «Разрешите отбыть?» — «Садитесь и выпейте с нами чаю, — уже улыбаясь, сказал И.В. Сталин, — мы еще кое о чем поговорим». Сели за стол и стали пить чай, но разговор так и не получился».

8 августа в разговоре по телетайпу с командующим Юго-Западным фронтом Кирпоносом Сталин заявил: «До нас дошли сведения, что фронт решил с легким сердцем сдать Киев врагу якобы ввиду недостатка частей, способных отстоять Киев Верно ли это?» Кирпонос вновь отверг это обвинение. «Можете ли уверенно сказать, ЧТОБЫ приняли все меры для безусловного восстановления положения южной полосы УРа? — спросил Сталин. — Комитет обороны и Ставка очень просят вас принять все воз

можные и невозможные меры для зашиты Киева. Недели через две будет легче, так как у нас будет возможность помочь вам свежими силами, а в течение двух недель вам нужно во что бы то ни стало отстоять Киев». В ответ Кирпонос заверил Сталина, что он будет делать все возможное для того, чтобы «Киев врагу не отдать».

В середине августа немцы, столкнувшись с упорным сопротивлением на пути к Москве, стали готовить наступление с севера из захваченной ими Белоруссии против войск Юго-Западного фронта. Чтобы предотвратить окружение и нанести контрудар по противнику, был создан Брянский фронт, командующим которого стал генерал-лейтенант А.И. Еременко. Напутствуя его, Сталин сказал: «Завтра же выезжайте на место и немедленно организуйте фронт. На брянском направлении действует танковая группа Гудериана, там будут происходить тяжелые бои. Встретите там механизированные войска вашего «старого приятеля» Гудериана, повадки которого должны быть вам знакомы по Западному фронту». По воспоминаниям A.M. Василевского, «выслушав Сталина, вновь назначенный командующий Брянским фронтом очень уверенно заявил, что «в ближайшие же дни, безусловно» разгромит Гудериана. Эта твердость импонировала Верховному. «Вот тот человек, который нам нужен в этих сложных условиях», — бросил он вслед выходившему из его кабинета Еременко».

Жуков же считал, что создаваемый в спешке Брянский фронт будет слабым в боевом отношении, поэтому в конце августа он связался со Сталиным по ВЧ и вновь предупредил «о необходимости быстрейшего отвода всех войск правого крыла Юго-Западного фронта за реку Днепр». Однако, вспоминал маршал, «из моей рекомендации ничего не получилось. И.В. Сталин сказал, что он только что вновь советовался с Н.С. Хрущевым и М.П. Кирпоносом и те якобы убедили его в том, что Киев пока ни при каких обстоятельствах оставлять не следует. Он и сам убежден, что противник, если и не будет разбит Брянским фронтом, то во всяком случае будет задержан».

Как отмечал Василевский, «командующий Брянским фронтом явно поторопился со своими заверениями» Сталину. 24 августа Сталин запросил Еременко, не передать ли его фронту новые силы и технику за счет переформирования двух армий, если он обещает «разбить подлеца Гудериана». Еременко благодарил Сталина за помощь и заверил: «А насчет этого подлеца Гудериана, безусловно, постараемся разбить, задачу, поставленную Вами, выполнить, то есть разбить его».

Комментируя эти события, A.M. Василевский писал, что в те дни «быстро принимались столь важные решения. Одни фронты расформировывались, другие создавались. Одни армии переставали существовать, другие возникали. Должен сказать, что одной из особенностей войны является то, что она требует скорых решений. Но в непрестанно меняющемся ходе боевых действий, разумеется, принимались не только правильные, но и

не совсем удачные решения. У войны свой стиль и свой ритм руководства войсками. Так вот и в данном случае организационные решения преследовали цель усилить Брянский фронт. Сталин все еще надеялся, что Еременко выполнит свое обещание... В ночь на 30 августа в адрес Еременко была направлена директива, которая обязывала войска Брянского фронта перейти в наступление, уничтожить группу Гудериана... Но попытки фронта выполнить эту директиву оказались безуспешными».

2 сентября Сталин продиктовал Генштабу указания для немедленной передачи Еременко: «Ставка все же недовольна вашей работой. Несмотря на работу авиации и наземных частей, Почеп и Стародуб остаются в руках противника. Это значит, что вы противника чуть пощипали, но с места сдвинуть не сумели. Ставка требует, чтобы наземные войска действовали во взаимодействии с авиацией, вышибли противника из района Стародуб, Почеп и разгромили его по-настоящему... Гудериан и вся его группа должна быть разбита вдребезги. Пока это не сделано, все ваши заверения об успехах не имеют никакой цены. Ждем ваших сообщений о разгроме группы Гудериана». Но, «к сожалению, —писал Василевский, —действия войск Брянского фронта оказались малоэффективными... Остановить врага они не смогли... 7 сентября они вышли к Конотопу... Ясно обозначилась угроза окружения основной группировки 5-й армии», оборонявшей Киев.

Василевский рассказывал, что 7 сентября он и Шапошников «пошли к Верховному Главнокомандующему с твердым намерением убедить его в необходимости немедленно отвести все войска Юго-Западного фронта за Днепр и далее на восток и оставить Киев. Мы считали, что подобное решение в тот момент уже довольно запоздало и дальнейший отказ от него грозил неминуемой катастрофой для войск Юго-Западного фронта в целом. Разговор был трудный и серьезный. Сталин упрекал нас в том, что мы, каки Буденный, пошли по линии наименьшего сопротивления: вместо того чтобы бить врага, стремимся уйти от него».

На следующий день, 8 сентября, Сталин в своей кремлевской квартире принял Жукова за ужином, в котором участвовали также Молотов, Маленков, Щербаков и другие. Сталин похвалил Жукова за успешно проведенную операцию под Ельней, в ходе которой советские войска впервые с начала войны заставили немецкие войска отступить и захватили немало пленных В ходе разговора Жуков заявил: «Я вновь рекомендую немедленно отвести всю киевскую группировку на восточный берег Днепра...» «А как же Киев?» —спросил Сталин. — «Как ни тяжело, а Киев придется оставить. Иного выхода у нас нет». И.В. Сталин снял трубку и позвонил Б.М. Шапошникову: «Что будем делать с киевской группировкой? —спросил он. — Жуков настойчиво рекомендует немедленно отвести ее». Я не слышал, что ответил Борис Михайлович, —вспоминал Жуков, — но в заключение И.В. Сталин сказал: «Завтра здесь будет Тимошенко. Продумайте с ним вопросы, а вечером переговорим».

Очевидно, что упорство, с каким Жуков настаивал на сдаче Киева, произвело впечатление на Сталина. Василевский писал, что 9 сентября Сталин разрешил осуществить частичный отход за Днепр. Однако он все же требовал удержать киевский плацдарм. По словам Василевского, таким образом «было принято половинчатое решение. При одном упоминании о жесткой необходимости оставить Киев Сталин выходил из себя и на мгновение терял самообладание. Нам же, видимо, не хватало необходимой твердости, чтобы выдержать эти вспышки неудержимого гнева, и должного понимания всей степени нашей ответственности за неминуемую катастрофу на Юго-Западном направлении».

11 сентября Сталин в разговоре по телетайпу с Кирпоносом и другими руководителями Юго-Западного фронта вновь выразил несогласие с идеей оставить Киев, хотя уже и не столь резко: «Ваше предложение об отводе войск на рубеж известной вам реки мне кажется опасным». Ссылаясь на мнение Шапошникова как руководителя Генштаба, Сталин требовал: «Киева не оставлять и мостов не взрывать без особого разрешения Ставки». Буденный, настаивавший на отходе, был отстранен от обязанностей главкома Юго-Западного направления, а на его место назначили Тимошенко, освобожденного от руководства Западным фронтом. Место Тимошенко занял генерал-лейтенант И.С. Конев.

Однако удерживать линию фронта советские войска были не в состоянии, и 12 сентября началось отступление на восток. 13 сентября начальник штаба Юго-Западного фронта В. И. Тупиков сообщил Б.М. Шапошникову о прорыве противником обороны фронта и начавшемся отступлении. Он констатировал: «Начало понятной Вам катастрофы —дело пары дней». 14 сентября Сталин сам продиктовал ответ: «Генерал-майор Тупиков номером 15614 представил в Генштаб паническое донесение. Обстановка, наоборот, требует сохранения исключительного хладнокровия и выдержки командиров всех степеней. Необходимо, не поддаваясь панике, принять все меры к тому, чтобы удержать занимаемое положение и особенно прочно удерживать фланги... Необходимо неуклонно выполнять указания т. Сталина, данные вам 11.IX». Сталин подписался за Шапошникова.

По воспоминаниям Я. Е. Чадаева, «днем 17 сентября у Сталина состоялось заседание», на котором обсуждалось положение на Юго-Западном фронте. Сталин «сказал, что нашим войскам под Киевом надо держаться, хотя это очень трудно». После разговора по телефону с Кирпоносом Шапошников доложил, что «враг пока не в состоянии преодолеть упорное сопротивление защитников Киева..:» «Значит, — сказал Сталин, — остается в силе приказ Ставки — не сдавать Киев?» «Совершенно верно, — подтвердил Шапошников. — Но все-таки Кирпонос очень опасается за левый фланг Юго-Западного фронта... Он все же вновь высказывает просьбу отвести из-под удара наши войска». «Как Вы считаете, Борис Михайлович,

надо ли пойти на это?» — спросил Сталин. «Я остаюсь при прежнем мнении: биться насмерть, но Киева не отдавать», — ответил Шапошников. «Ну, что ж, так и порешим?» — снова спросил Сталин. Все молча согласились».

Однако 17 сентября положение на Юго-Западном фронте еще более ухудшилось. М.П. Кирпонос потерял управление армиями. Войска 37-й армии продолжали оборонять Киев, а остальные стали прорываться из немецкого окружения. Лишь в ночь на 18 сентября Ставка согласилась оставить Киевский укрепрайон и переправить войска 37-й армии на левый берег Днепра. 20 сентября в боях погибли М.П. Кирпонос, В.И. Тупиков и секретарь ЦК КП(б) Украины М.А. Бурмистренко.

Как вспоминал Я.Е. Чадаев, Сталин был «вне себя от катастрофы на Юго-Западном фронте». Поскребышев сказал Чадаеву, что «состоялся крупный разговор Сталина с Хрущевым... Сталин прямо заявил Хрущеву, что за безрассудные действия тот заслуживает отдачи под суд ревтрибунала. Но я думаю, — добавил Поскребышев, — до этого дело не дойдет». Чадаев стал свидетелем и «крупного разговора» Сталина с новым главкомом Юго-Западного направления Тимошенко по телефону. Так как маршал был глуховат и говорил очень громко, Чадаев слышал все его реплики. На замечание Сталина: «Бессмысленной отваги не допускайте, с Вас хватит!» Тимошенко ответил: «Не понимаю». Сталин взорвался: «Тут и понимать нечего. У Вас иногда проявляется рвение к бессмысленной отваге. Имейте в виду: отвага без головы — ничто». — «Выходит, что я по-Вашему только на глупости способен?» — «О, не перевелись, оказывается, еще рыцари! Загубленных талантов не бывает...» «Я вижу, Вы недовольны мной», — слышался густой бас Тимошенко. «А я вижу, Вы слишком раздражены и теряете власть над собой». — «Раз я плохой в Ваших глазах, прошу отставку». Сталин отставил от уха трубку и сказал про себя: «Этот черт орет во всю грудь, и ему и в голову не приходит, что он буквально оглушил меня». — «Что? Отставку просите? Имейте в виду, у нас отставок не просят, а мы их сами даем...» — «Если Вы находите, —дайте сами». — «Дадим, когда нужно, а сейчас советую не проявлять нервозности — это презренный вид малодушия». Наступила небольшая пауза, потом послышался голос Тимошенко: «Извините, товарищ Сталин, погорячился». Когда пыл прошел, Тимошенко спокойно, по-деловому доложил, на какой рубеж он отводит войска. В конце разговора Сталин сказал: «Завтра снова информируйте меня лично». Он в беспокойстве прошелся по кабинету. Чувствовалось, что переживает за резкий разговор с маршалом, на котором явно сорвал свою досаду за провал»

И все же жертвы, понесенные нашими войсками в ходе обороны Киева, не были напрасными. A.M. Василевский писал: «Враг добился успеха Дорогой ценой Красная Армия в ожесточенных боях разгромила 10 кадровых дивизий противника. Он потерял более 100 тыс. солдат и офицеров... Более месяца сдерживали советские войска группу армии «Центр» дей

ствиями на киевском направлении. Это было очень важно для подготов ки битвы под Москвой».

Тяжелые поражения Красная Армия несла не только на Украине и в Белоруссии. Кризисная ситуация сложилась и вокруг Ленинграда, что также вызвало крайне острую реакцию Сталина. Опасаясь за судьбу северного опорного пункта линии, на которой он собирался остановить продвижение немцев, Сталин направил в Ленинград 26 августа 1941 года комиссию ГКО в составе В.М. Молотова, Г.М. Маленкова, заместителя председателя Совнаркома А. Н. Косыгина, наркома ВМС Н.Г. Кузнецова, командующего ВВС П.Ф. Жигарева, начальника артиллерии Красной Армии Н.Н. Воронова. Адмирал Н. Г. Кузнецов рассказывал, что на станции Мга члены комиссии с трудом спаслись от бомбардировки, а затем чуть не были захвачены в плен передовым отрядом немецких автоматчиков, неожиданно прорвавшимся на эту станцию.

29 августа 1941 года Сталин телеграфировал в Ленинград: «Секретарю горкома партии А.А. Кузнецову для Молотова и Маленкова. Только что сообщили, что Тосно взято противником. Если так будет продолжаться, боюсь, что Ленинград будет сдан идиотски глупо, а все ленинградские дивизии рискуют попасть в плен. Что делают Попов и Ворошилов? (Генерал-майор М.М. Попов 23 августа возглавил только что созданный Ленинградский фронт, а К.Е. Ворошилов продолжал быть главнокомандующим Северо-Западным направлением. — Прим. авт.) Они даже не сообщают о мерах, какие они думают предпринять против такой опасности. Они заняты исканием новых рубежей отступления, в этом они видят свою задачу. Откуда у них такая бездна пассивности и чисто деревенской покорности судьбе? Что за люди — ничего не пойму. В Ленинграде имеется теперь много танков KB, много авиации, эрэсы. Почему эти важные технические средства не действуют на участке Любань — Тосно? Что может сделать против немецких танков какой-то пехотный полк, выставленный командованием против немцев без этих технических средств? Почему богатая ленинградская техника не используется на этом решающем участке? (Далее Сталин обращается, видимо, лично к Молотову. — Прим. авт.) Не кажется ли тебе, что кто-то нарочно открывает немцам дорогу на этом решающем участке? Что за человек Попов? Чем, собственно, занят Ворошилов и в чем выражается его помощь Ленинграду? Я пишу об этом, так как очень встревожен непонятным для меня бездействием ленинградского командования. Я думаю, что 29-го ты должен выехать в Москву. Прошу не задерживаться. Сталин».

29 августа Молотов, Маленков, Косыгин и Жданов сообщали Сталину: «Сообщаем, что нами принято решение о немедленном переселении из пригородов Ленинграда немецкого и финского населения в количестве 96 000 человек. Предлагаем выселение произвести в Казахстан — 15 000 человек, в Красноярский край — 24 000 человек, в Новосибирскую область —

24 000 человек. Алтайский край — 12 000 человек и Омскую область — 21 000 человек. Организацию переселения возложить на НКВД. Просим утвердить это предложение. Молотов. Маленков. Косыгин. Жданов». Задень до этого, основываясь на сообщениях о сотрудничестве немецкого коренного населения оккупированных и прифронтовых областей с германскими войсками, Президиум Верховного Совета СССР принял решение о ликвидации Автономной республики немцев Поволжья и депортировании немецкого населения в Казахстан и ряд сибирских областей РСФСР. Так было положено начало переселению целых этнических групп, огульно признанных неблагонадежными или обвиненных в пособничестве врагу.

8 тот же день члены Комиссии ГКО сообщили Сталину о своем решении ввести строгое нормирование продовольственных продуктов в Ленинграде, об эвакуации гражданского населения из Ленинграда. Предполагалось вывезти из города 250 000 женщин и детей к 8 сентября. Однако вряд ли это постановление было выполнено. Наступавшие немецкие части перерезали железные дороги, ведущие к городу, а 8 сентября окружение Ленинграда было завершено и началась блокада.

9 сентября И.В. Сталин вместе с Л.П. Берией, а также с В.М. Молотовым и Г.М. Маленковым, которые уже вернулись в Москву, направил в Ленинград телеграмму К.Е. Ворошилову и А.А. Жданову: «Нас возмущает ваше поведение, выражающееся в том, что вы сообщаете нам только лишь о потере нами той или иной местности, но обычно ни слова не сообщаете о том, какие же вами приняты меры для того, чтобы перестать наконец терять города и станции. Так же безобразно вы сообщили о потере Шлиссельбурга. Будет ли конец потерям? Может быть, вы уже предрешили сдать Ленинград? Куда девались танки KB, где вы их расставили и почему нет никакого улучшения на фронте, несмотря на такое обилие танков KB у вас? Ведь ни один фронт не имеет и половинной доли того количества KB, какое имеется у вас на фронте. Чем занята ваша авиация, почему она не поддерживает действия наших войск на поле? Подошла к вам помощь дивизий Кулика — как вы используете эту помощь? Можно ли надеяться на какое-либо улучшение на фронте или помощь Кулика тоже будет сведена к нулю, как сведена к нулю колоссальная помощь танками KB? Мы требуем от вас, чтобы вы в день два-три раза информировали нас о положении на фронте и принимаемых вами мерах».

За день до этого Сталин вызвал в Кремль Жукова и сказал ему: «Езжайте под Ленинград. Ленинград в крайне тяжелом положении Немцы, взяв Ленинград и соединившись с финнами, могут ударить в обход с северо-востока на Москву, и тогда обстановка осложнится еще больше». Как писал Жуков, «прощаясь перед моим отлетом в Ленинград, Верховный сказал: «Вот записка, передайте Ворошилову, а приказ о вашем назначении будет передан, когда прибудете в Ленинград». В записке

К. Е. Ворошилову говорилось: «Передайте командование фронтом Жукову, а сами немедленно вылетайте в Москву».

Прибыв в Ленинград, Жуков обнаружил, что руководство обороны города уже рассматривает меры на случай «невозможности удержать Ленинград...»«Побеседовав с К.Е. Ворошиловым, А.А. Ждановым, А.А. Кузнецовым и другими членами Военного совета фронта, — пишет Жуков, — мы решили закрыть совещание и указать, что никаких мер на случай сдачи города пока проводить не следует. Будем защищать Ленинград до последнего человека».

В сентябре 1941 года угрожающая ситуация возникла под Москвой. Вопреки расчетам Сталина, в разгар осенних дождей 30 сентября германские вооруженные силы развернули операцию «Тайфун», предусматривавшую разгром советских войск в центральной части советско-германского фронта и захват Москвы. К этому времени превосходство немецких войск над советскими в живой силе и технике было неоспоримым. В беседе с Гарриманом и Бивербруком Сталин говорил, что «превосходство Германии над Россией составляет: в авиации — 3:2, по танкам — 3:1 или 4:1, по числу дивизий — 320:280». На фронте наступления немцы создали еще больший перевес в пользу своих сил. В полосе обороны 19-й и 30-й армий Западного фронта противник превосходил эти армии: в людях — в 3 раза, в танках — в 1,7 раза, в орудиях и минометах — в 3,8 раза; в полосе обороны 24-й и 43-й армий Резервного фронта: в людях — в 3,2 раза, в танках — в 8,5 раза, в орудиях и минометах — в 7 раз. На орловском направлении, где действовали 13-я армия и оперативная группа Брянского фронта, противник имел перевес в людях в 2,6 раза, в орудиях и минометах — в 4,5 раза.

В результате мощного и неожиданного удара противник ко 2 октября окружил значительную часть соединений Западного, Резервного и Брянского фронтов. Чадаев застал Сталина в кабинете, когда тот узнал о новом тяжелом поражении Красной Армии. «Сталин ходил поспешно по кабинету с растущим раздражением, — рассказывал Чадаев. — По его походке и движению чувствовалось, что он находится в сильном волнении. Сразу было видно, что он тяжело переживает прорыв фронта и окружение значительного числа наших дивизий. Это событие просто ошеломило его». «Ну и болван, — тихо произнес Сталин. — Надо с ума сойти, чтобы проворонить... Шляпа!» Я никогда не забуду этой картины: на фоне осеннего, грустного пейзажа умирающей природы бледное, взволнованное лицо Сталина. Кругом полная тишина. Через открытую настежь форточку проникали холодные струи воздуха. Пока я молчал, зашел Поскребышев и доложил: «Командующий Конев у телефона». Сталин подошел к столу и с яростью снял телефонную трубку. В командующего летели острые стрелы сталинского гнева. Он давал не только порцию «проборки», но и строгое предупреждение, требовал беспощадно биться и добиться

вывода войск из окружения. «Информируйте меня через каждые два часа, а если нужно, то и еще чаще. Время, время дорого!»

«Затем Сталин соединился с членом Военного совета Западного фронта Н.А. Булганиным и тоже набросился на него. Булганин стал объяснять причину этого чрезвычайного происшествия. Он (как мне потом стало известно лично от самого Булганина) докладывал Сталину, что «ЧП» произошло из-за того, что командование Резервного фронта «проморгало» взятие противником Юхнова. Командующий войсками Резервного фронта маршал С.М. Буденный узнал о захвате немцами Юхнова только на второй день, да и то из переговоров с Булганиным. В то же время Булганин доложил Сталину, что имели место большие промахи и со стороны командования Западного фронта. Выслушав терпеливо и до конца Булганина, Сталин немного смягчился и потребовал от руководства фронта: «Не теряйте ни секунды... во что бы то ни стало выведите войска из окружения». Вошел Молотов. Сталин, повесив трубку, сказал: «Может быть, еще удастся спасти войска... Гитлер изображает себя в положении нетерпеливой охотничьей собаки, настигнувшей дичь и теперь ждущей наконец момента, когда раздастся заветный выстрел. Однако желанного результата фюрер не получит!»

4 октября Чадаев был у Ворошилова, который рассказал ему, что, по заданию Сталина, он вместе с Молотовым едет на Западный фронт. «Будем пытаться спасти положение, а главное — человеческие жизни. Очень сильно и болезненно переживает это событие товарищ Сталин. Да и мы, Конечно. Но я еще не видел товарища Сталина в таком состоянии, в каком он находился, когда узнал о происшедшей катастрофе. Он был потрясен, гневен, крайне возбужден. Долго ходил по кабинету, потом подходил к«вертушке», спрашивал начальника Генерального штаба и задавал один и тот же вопрос: «Установили связь с командующим?» В ответ слышал: «Еще нет». «Что вы там сидите, сложа руки!» — говорил он с большим возмущением. «Волнение и гнев понятны, —добавил Ворошилов, —окружение такой многочисленной группировки — это очень тяжкий удар.

Но как бы ни была тяжела потеря, она не сломила товарищ а Сталина. Создавшаяся ситуация побуждает его к решительным действиям. Враг спешит до наступления зимы разделаться с Москвой. Но наша партия, наш народ, товарищ Сталин не допустят этого».

На следующий день, 5 октября, Сталин позвонил по «Бодо» в штаб Ленинградского фронта Жукову. После обмена приветствиями Сталин сказал: «У меня к вам только один вопрос: не можете ли сесть в самолет и прилететь в Москву? Ввиду осложнения обстановки на левом крыле Резервного фронта в районе Юхнова Ставка хотела бы с вами посоветоваться о необходимых мерах». Совершенно очевидно, что Сталин стал считать Жукова панацеей от бедствий на различных фронтах Также ясно, что в

своем обращении к Жукову Сталин сильно смягчал характер катастрофы на Западном фронте.

Тем временем немецкие войска быстро продвигались вперед, сея своим неожиданным появлением панику среди гражданского населения и военных. Когда командующий Брянским фронтом А.И. Еременко позвонил 2 октября в Орел, находившийся в 200—250 километрах от линии фронта, то начальник штаба Орловского военного округа А.А. Тюрин уверенно доложил, что «оборону Орла организуют как следует» и «Орел ни в коем случае не будет сдан врагу». Еременко знал, что в Орле достаточно войск и оружия, поэтому у него не было сомнений в том, что оборона города обеспечена. Однако 3 октября в Орел ворвались немецкие танки. Их появление было настолько неожиданным, что этот важный административный центр и транспортный узел был сдан фактически без боя. Окруженные войска Брянского фронта во главе с их командующим вынуждены были с боями прорываться на восток.

Жуков смог прилететь лишь вечером 7 октября. Он узнал, что Сталин болен гриппом и работает на кремлевской квартире. Когда Жуков прибыл туда, Сталин подозвал его к карте и сказал: «Вот смотрите. Здесь сложилась очень тяжелая обстановка. Я не могу добиться от Западного фронта исчерпывающего доклада об истинном положении дел. Мы не можем принять решений, не зная, где и в какой группировке наступает противник, в каком состоянии находятся наши войска. Поезжайте сейчас же в штаб Западного фронта, тщательно разберитесь в положении дел и позвоните мне оттуда в любое время. Я буду ждать». Прибыв в штаб Западного фронта, Жуков уже в 2 часа 30 минут 8 октября докладывал Сталину по телефону обстановку. Он сообщал, что «бронетанковые войска противника могут. .. внезапно появиться под Москвой». 10 октября Сталин вновь говорил с Жуковым по телефону: «Ставка решила назначить вас командующим Западным фронтом. Конев остается вашим заместителем. Вы не возражаете?» Получив согласие Жукова, Сталин сказал: «В ваше распоряжение поступают оставшиеся части Резервного фронта, части, находящиеся на можайской линии. Берите скорее все в свои руки и действуйте». По словам Жукова, «с 13 октября разгорелись ожесточенные бои на всех оперативно важных направлениях, ведущих к Москве».

Было очевидно, что угроза вторжения германских сил в Москву в ближайшие дни стала реальной. Бомбардировки центра Москвы и Кремля, начавшиеся еще 21 июля, участились. В октябре от попадания бомбы загорелось здание ЦК ВКП(б). Несколько людей погибло вследствие попадания бомбы в здание на улице Кирова (ныне Мясницкой), отведенное под Генеральный штаб, где в первые дни войны работал Сталин (По словам С.М. Штеменко, Сталин постоянно работал во флигеле этого дома, но во время бомбардировок спускался на станцию метро «Кировская» (ныне «Чистые пруды»), закрытую для пассажиров и переоборудованную для

Генерального штаба). Бомба разорвалась в сквере возле Оружейной палаты, и были выбиты стекла в правительственном здании, в котором был кабинет Сталина. Другая бомба упала на Красную площадь у Спасской башни, убив двух человек. В результате попадания бомбы в Кремлевский арсенал погибли 92 человека. Во время этого взрыва контузило секретаря МК ВКП(б) Щербакова и председателя Моссовета Пронина. Еще одна бомба разорвалась на территории Кремля недалеко от Царь-пушки. Микоян вместе со своим охранником был сбит с ног воздушной волной от очередной разорвавшейся в Кремле бомбы.

В эти дни Сталин старался показываться населению Москвы и демонстрировать свою уверенность в успешном исходе войны. По свидетельству А. Рыбина, Сталин «регулярно появлялся на улицах, осматривал их после налетов немецкой авиации. Но прежде всего люди должны были видеть его и твердо знать, что вождь вместе с ними находится в столице и руководит ее защитой. Для еще большей убедительности он проверял посты на улице Горького, Земляном валу, Смоленской площади. На дежурных бойцов это производило огромное впечатление. Как-то в четыре утра Сталин вышел на Калужской. Под ногами хрустело битое стекло. Вокруг полыхали деревянные дома. Машины «скорой помощи» подбирали убитых и раненых. Нас мигом окружили потрясенные люди. Некоторые женщины были с перепуганными, плачущими детьми. Внимательно глядя на них, Сталин сказал Власику: «А детей надо эвакуировать в глубь страны». Все наперебой стали спрашивать, когда же Красная Армия остановит врага и погонит с нашей земли? Успокаивая людей, Сталин улыбнулся: «Будет, будет и на нашей улице праздник!»

Рыбин вспоминал и другой случай, когда «тоже после бомбежки мы шли по улице Горького. У Елисеевского магазина над головами столпившихся людей появилась женщина, взобравшаяся на подставку фонаря, и стала громко укорять: «Разве можно, товарищ Сталин, так ходить по улицам в такое тяжкое время? Ведь враг может в любой момент сбросить бомбу!» Сталин только развел руками. Тут он действительно рисковал наравне со всеми».

Воздушным атакам подвергалась и дача Сталина. Рыбин рассказывал: «Враг точно знал, где находится сталинская дача, и бомбил ее, надеясь обезглавить государство. Вокруг дома расположили дальнобойные морские зенитки. Сталин много раз поднимался на солярий, наблюдая за плотностью зенитного огня, отгоняющего самолеты. Потом фашисты применили осветительные ракеты на парашютах, которые зенитчики расстреливали на лету. Все же какой-то ас ухитрился послать бомбу точно. Она упала с внешней стороны забора и, не взорвавшись, ушла в землю. Когда саперы выкопали ее, то в стабилизаторе обнаружили свернутую бумажку с изображением сжатого кулака и надписью «Рот Фронт». А если бы тонна этой взрывчатки ухнула?!»

Запомнился Рыбину и другой налет немцев на ближнюю дачу. «Появился вражеский самолет. Зенитчики открыли огонь. Осколки снарядов градом сыпались на землю и шипели как змеи. Власик трижды предлагал Сталину пойти в укрытие, но тот отмахивался, продолжая наблюдать за настырным стервятником и пальбой зенитчиков, лупивших впустую. Наконец протянул: «Власик, не беспокойтесь. Наша бомба мимо нас не пролетит».

В эти дни Сталин посещал и «дальнюю» дачу «Семеновское», несмотря на то, что, по словам А. Рыбина, ее территория «постоянно обстреливалась минометным огнем противника... Наконец даже поступило грозное предупреждение НКВД, будто одна из мин, уйдя в землю, не взорвалась». Сталин пошел вместе с комендантом дачи Солововым исследовать участок. «Соловов начал действовать миноискателем. Сталин с любопытством топтался рядом. Да еще норовил обогнать Соловова, а тот не мог его отправить подальше в безопасное место. Благо все кончилось благополучно».

Опасными становились и переезды по дорогам на машинах. Однажды, по словам Рыбина, «на Можайском шоссе прямо перед его (Сталина. — Авт.) машиной сыпануло несколько зажигалок, полыхающих желтым огнем. Пришлось охране сбрасывать их в кювет».

Немцы приближались к столице. 12 октября на заседании ГКО обсуждался вопрос о строительстве третьей линии обороны Москвы в черте самого города, и было принято соответствующее постановление, а через два дня немцы взяли Калинин (Тверь).

Микоян подробно описал совещание у Сталина, которое состоялось 15 октября (он ошибочно его датировал 16 октября). В кабинете Сталина помимо него самого были «Молотов, Маленков, Вознесенский, Щербаков, Каганович. Сталин был не очень взволнован, коротко изложил обстановку. Сказал, что до подхода наших войск немцы могут раньше подбросить свои резервы и прорвать фронт под Москвой. Он предложил срочно, сегодня же эвакуировать правительство и важнейшие учреждения, выдающихся политических и государственных деятелей, которые были в Москве, а также подготовить город на случай вторжения немцев. Необходимо назначить надежных людей, которые могли бы подложить взрывчатку под важнейшее оборудование машиностроительных заводов и других предприятий, чтобы его не мог использовать противник в случае занятия Москвы для производства боеприпасов. Кроме того, он предложил командующему Московским военным округом генералу Артемьеву подготовить план обороны города, имея в виду удержать если не весь город, то хотя бы часть его до подхода основных резервов. Когда подойдут войска из Сибири, будет организован прорыв, и немцев вышибут из Москвы... Мы согласились с предложением Сталина». Известно, что на совещании, состоявшемся 15 октября, было принято постановление ГКО «Об эвакуации столицы

СССР г. Москва», в котором говорилось, что «т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстоятельствам». Был уже сформирован и готов к отправлению специальный небольшой поезд.

Микоян вспоминал: «Сталин предложил всем членам Политбюро и ГКО выехать сегодня же. Я выеду завтра утром», — сказал он. Я не утерпел и по своей вспыльчивости спросил: «Почему, если ты можешь ехать завтра, мы должны ехать сегодня? Мы тоже можем поехать завтра»... Сталин не возражал против такого частичного изменения плана и перешел к решению конкретных задач подготовки города на случай прорыва немцев, уточнения, какие заводы следует заминировать...»

«Через несколько часов я зашел к Сталину в кабинет, — рассказывал Микоян. — На столе лежала рельефная карта западной части Москвы, до Бородинского моста через Москву-реку, где были обозначены первый и второй оборонительные рубежи и возможные немецкие позиции во время городских боев... Генерал Котенков указкой показывал Сталину и разъяснял, как будут отходить войска, как будет организована круговая оборона Москвы, сколько времени можно будет продержаться».

Вечером 15 октября после совещания в Кремле Сталин решил ехать на ближнюю дачу. Однако к этому времени дача была уже заминирована в ожидании скорого прихода немцев. По словам Рыбина, охранник Румянцев стал отговаривать Сталина ехать на дачу «под предлогом, будто там уже сняты шторы, отвернуты краны, выключено отопление и тому подобное. Но Сталин все равно приказал ехать. Ворота были уже на запоре. Орлов с той стороны доложил обстановку. С досадой крякнув, Сталин сказал: «Сейчас же все разминируйте». Пришлось Орлову отпирать ворота и топить печку в маленьком домике, где тоже имелась кремлевская вертушка. Пока Сталин разговаривал с командующими, прибывшие саперы разминировали основной дом».

Возвращаясь днем с дачи в Москву, 16 октября Сталин стал свидетелем мародерства. Рыбин вспоминал: «Сталин видел, как люди тащили мешки с мукой, вязанки колбасы, окорока, ящики макарон и лапши. Не выдержав, он велел остановиться. Вокруг быстро собралась толпа. Некоторые начали хлопать, а смелые спрашивали: «Когда же, товарищ Сталин, остановим врага?» «Придет время — прогоним», — твердо сказал он и никого не упрекнул в растаскивании государственного добра. А в Кремле немедленно созвал совещание, спросил: «Кто допустил в городе беспорядок?» 16 октября, вопреки первоначальному решению, Сталин не уехал из Москвы.

Между тем слухи о приближении немецких войск и решении правительства покинуть Москву быстро распространились по столице. Микоян вспоминал, что на другой день после решения об эвакуации правительства он Прибыл на завод имени Сталина (ныне завод имени Лихачева) и «увидел около заводских ворот 5—6 тысяч рабочих. Похоже, идет неорганизован

ный митинг... Тут рабочие узнали меня, и отовсюду посыпались вопросы: что происходит в Москве, почему правительство удрало, почему секретарь комитета комсомола тоже удрал?.. Я выслушал спокойно, потом сказал: «Товарищи, зачем возмущаться? Война идет! Всякое может быть. Кто вам сказал, что правительство убежало из Москвы? Это — провокационные слухи, правительство не убежало. Кому надо быть в Москве, находится в Москве, Сталин в Москве, Молотов тоже и все те люди, которым необходимо быть здесь... Сейчас от вас требуется полное спокойствие, подчинение распоряжениям власти, которые вытекают из военной обстановки...» Постепенно рабочие успокоились и стали расходиться.

Однако в других частях Москвы слухи породили беспорядочное бегство административных работников различного уровня, сожжение архивной документации, грабежи брошенных магазинов. Позже военная комендатура подготовила справку, в которой сообщалось, что «по неполным данным, из 438 предприятий, учреждений и организаций сбежало 779 руководящих работников. ..За время с 16 по 18 октября сего года бежавшими работниками было похищено наличными деньгами 1 484 000 рублей, разбазарено ценностей и имущества на сумму 1 051 00 рублей и угнано 100 легковых и грузовых машин. В докладной записке отдела пропаганды и агитации Первомайского райкома партии в МГК ВКП(б) сообщалось о том, что «в особо напряженные дни 15, 16, 17, 18 октября, когда у магазинов скапливались большие очереди, распространялись всевозможные лживые и провокационные слухи, проявлялись антисемитские настроения». В пример приводились и слухи о борьбе за власть между Сталиным и Молотовым, о том, что Сталин решил дать за Москву бой, а потому неизбежны бомбежки. Некто, одетый в форму красноармейца, убеждал людей не покидать Москву, так как «Гитлер несет порядок и хорошую жизнь».

По сведениям оргинструкторского отдела МГК ВКП(б), 16—17 октября более 1000 членов и кандидатов в члены партии уничтожили свои партийные билеты и кандидатские карточки. Чтобы пресечь паникерские настроения, 17 октября по поручению Сталина по московской городской сети выступил А.С. Щербаков, который заявил: «За Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови... Каждый из вас, на каком бы посту он ни стоял, какую бы работу ни выполнял, пусть будет бойцом армии, отстаивающей Москву от фашистских захватчиков».

И все же панические настроения и беспорядки в Москве не прекратились. 18 октября бегство начальства из Москвы вызвало возмущение рядовых москвичей. Огромная толпа народа перегородила шоссе Энтузиастов и не выпускала машины из столицы. Когда председатель Моссовета В.П. Пронин подъехал к шоссе, он увидел «две-три тысячи народу, несколько машин в кювете, шум, крик: «Бросили Москву! Дезертиры!» Тогда Пронин встал на подножку машины и стал говорить о том, что «власть-то в Москве остается, организуется оборона Москвы». Однако ему не ве

рили. Тогда он показал свое удостоверение председателя Моссовета и стал убеждать, что он остается в Москве.

Панические настроения и слухи о том, что «нас бросили», исчезали лишь в том случае, когда москвичи воочию убеждались, что представители власти и сам Сталин остаются в Москве. Пока люди верили в Сталина в его способность управлять страной, в его готовность быть вместе с народом, в столице сохранялся порядок. Хаос в Москве мог бы вызвать цепную реакцию распада всей страны. Видимо, эти обстоятельства сыграли главную роль в решении Сталина остаться в Москве. А. Рыбин утверждал, что в эти дни Сталин сказал своему личному водителю А. Кривченкову: «Остаюсь с русским народом в Москве. Пока я в Москве, враг не пройдет. Пройдут только через мой труп». В эти дни Сталин принял жесткие меры по наведению порядка в столице.

19 октября Сталин подписал постановление ГКО о введении с 20 октября в Москве и прилегающих к городу районах осадного положения. «Всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспорта с 12 часов ночи до 5 часов утра» было воспрещено. Для обеспечения порядка в распоряжение коменданта Москвы генерал-майора Синилова были предоставлены войска внутренней охраны НКВД, милиция и добровольческие рабочие отряды. Отдельный пункт гласил: «Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте». Как сообщалось в справке военной комендатуры, за два месяца действия этого постановления на месте было расстреляно 16 человек, из них 11 — за попытки обезоружить патрули, 1 — «за распространение контрреволюционных листовок», 2 — «за измену Родине и дезертирство», 2 —«за контрреволюционную агитацию, распространение ложных слухов пораженческого характера». В справке сообщалось, что 357 человек было «расстреляно по приговору военного трибунала... Большинство осужденных к высшей мере наказания являются дезертиры, шпионы, мародеры, контрреволюционеры и изменники Родины... Осуждено к тюремному заключению на разные сроки 4741 человек».

Беспорядки в столице были пресечены суровыми мерами. Москва, превращенная в военный лагерь, готовилась отразить наступление немцев. Тем временем 23 октября вышли из окружения войска Брянского фронта, которые заняли оборону у Тулы и сорвали попытку армии Гудериана захватить этот город и двинуться в обход Москвы. Василевский писал: «Итоги октябрьских событий были очень тяжелы для нас. Армия понесла серьезные потери. Враг продвинулся почти на 250 км... Однако достичь целей, поставленных планом «Тайфун», противнику не удалось... Группа армий «Центр» была вынуждена временно прекратить наступление...»

Тяжелые поражения, понесенные советскими войсками в июне—октябре 1941 года, вызвали потрясение у советского народа, ожидавшего бы

строго разгрома агрессора. Хотя эти события до сих пор дают повод для горестных размышлений и выяснения вины тех или иных руководителей или военачальников за поражения 1941 года, следует помнить, что в этот самый трагичный для нашей страны период Великой Отечественной войны германскому командованию не удалось выполнить намеченные им планы. Мужественная многодневная оборона Киева, Одессы, Брестской крепости, упорное Смоленское сражение, оборонительные бои в районе Лиепаи, на Лужском рубеже под Ленинградом, в районе Мурманска, начало: героической обороны Ленинграда и Севастополя стали важными вехами кампании 1941 года.

Ценой горьких поражений советские воины учились новым методам ведения войны, а в тылу, куда были эвакуированы из западных районов страны предприятия оборонной промышленности, налаживалось производство военной техники. Мой отец рассказывал, что в начале осени 1941 года он получил мандат за подписью И. В. Сталина. В нем указывалось, что он, Емельянов Василий Семенович, «является уполномоченным Государственного Комитета Обороны на заводе по производству танков» и что на него «возлагается обязанность немедля обеспечить перевыполнение программы по производству корпусов танков».

На уральском заводе, на который был командирован отец, только начинался монтаж оборудования для танкового производства. В обычных условиях такой монтаж должен был занять четыре—шесть месяцев. Отец пошел к монтажникам и объяснил им: «Немцы под Москвой. Нужны танки. Нам нужно точно знать, когда будет смонтирован цех». Монтажники попросили двадцать минут на размышление. Когда отец к ним вернулся, их бригадир сказал: «Распорядитесь, чтобы нам несколько лежаков поставили... Спать не придется, отдыхать будем, когда не сможем держать в руках инструменты. Скажите, чтобы еду из столовой нам тоже сюда доставляли, а то времени много потеряется. Если сделаете, что просим, то монтаж закончим через семнадцать дней». По словам отца, люди работали как единый человеческий организм. Рабочие уложились в намеченный ими невозможный по техническим нормам график монтажа оборудования ценой невероятного напряжения сил. Впрочем, как вспоминал отец, тогда такой труд в тылу был скорее правилом, чем исключением.

В эти дни Сталин вел напряженную работу по консолидации фронта и тыла с целью изменить ход войны. Получив от разведки, в том числе и от легендарного Рихарда Зорге, информацию о том, что Япония не намерена начинать военные действия на Дальнем Востоке, советское командование решило перебросить часть войск, стоявших на границе с Маньчжурией, оккупированной японцами, к Москве. Прибытие бойцов Дальневосточной армии, которых стали именовать «сибиряками», обеспечило перелом в битве за Москву. Уже в середине октября Ставка начала вводить в действие резервные армии. Ставка планировала деблокировать Ленинград,

закрыть дорогу немецким войскам на Кавказ, а для этого разгромить группировки, наступавшие на Ростов, ликвидировать угрозу Москве.

Одновременно Сталин принимал меры для быстрого ввода в строй эвакуируемых предприятий. 25 октября было принято постановление Совнаркома и ЦК ВКП(б), в котором на Н.А. Вознесенского была возложена обязанность «представлять в Куйбышеве Совет Народных Комиссаров СССР, руководить работой эвакуируемых на Восток наркоматов... и добиться того, чтобы в кратчайший срок были пущены в ход заводы, эвакуируемые на Волгу, Урал и Сибирь».

Как отмечали очевидцы, в эти тяжелые дни Сталин являл собой пример выдержки и спокойствия. Теперь он не устраивал разносы военачальникам, как в предыдущие месяцы, а проявлял заботу о них, отмечал их заслуги, старался создать максимально благоприятные условия для их работы. 26 октября Сталин позвонил в госпиталь тяжело раненному генерал-полковнику А. И. Еременко, который был доставлен из окружения самолетом, и сказал: «Поздравляю вас, товарищ Еременко, с большими успехами. Войска вашего фронта, находясь в окружении, проявили высокую организованность, доблесть и мужество, и особенно похвально то, что, несмотря на абсолютное превосходство врага, в тягчайших условиях они проявили инициативу и дрались с невиданной дерзостью. Армии не только вышли организованно на новые рубежи, но нанесли врагу чувствительный урон. Поздравляю вас с этим успехом, — повторил он снова. — Беспокою вас в этот час, зная, что вы ждете известий о своих солдатах».

В ночь на 29 октября Сталин позвонил Василевскому и спросил, «мог ли бы он написать постановление о присвоении очередного воинского звания одному из генералов. Я ответил согласием, — рассказывал Василевский, — и спросил, о присвоении какого звания и кому идет речь, совершенно, конечно, не подозревая, что будет названо мое имя. Услышав свою фамилию, я попросил освободить меня от выполнения этого поручения. Сталин, шутя, ответил: «Ну, хорошо, занимайтесь своими делами, а уж в этом мы как-нибудь обойдемся и без вас». При этом Сталин согласился с предложением Василевского повысить в чине четырех работников оперативной группы Генштаба.

Василевский вспоминал: «Это внимание, проявленное к нам, тронуло нас до глубины души... И. В. Сталин бывал и вспыльчив, и несдержан в гневе, тем более поразительной была эта забота в условиях крайне тяжелой обстановки. Это один из примеров противоречивости личности Сталина. Припоминаются и: другие факты. В особо напряженные дни он не раз говорил нам, ответственным работникам Генштаба, что мы обязаны изыскивать в сутки для себя и для своих подчиненных как минимум пять-шесть часов для отдыха, иначе, подчеркивал он, плодотворной работы получиться не может. В октябрьские дни битвы за Москву Сталин сам установил для меня отдых от 4 до 10 часов утра и проверял, выполняется ли

это его требование. Случаи нарушения вызывали крайне серьезные и в высшей степени неприятные для меня разговоры. Разумеется, это не была мелкая опека, а вызывавшаяся обстановкой необходимость». Правда, работа порою затягивалась «далеко за четыре утра», — писал Василевский. «Приходилось идти на хитрость. Я оставлял у кремлевского телефона за письменным столом адъютанта старшего лейтенанта А. И. Гриненко. На звонок Сталина он был обязан докладывать, что я до десяти часов отдыхаю. Как правило, в ответ слышалось: «Хорошо».

24-ю годовщину Октябрьской революции Сталин решил отпраздновать так же, как и в мирное время — с торжественным собранием и парадом на Красной площади. Правда, торжественное собрание состоялось не в Большом театре, как это было обычно, а на станции «Маяковская» московского метрополитена.

В докладе Сталин отметил, что со времени его выступления 3 июля «опасность для нашей страны... не только не ослабла, а, наоборот, еще более усилилась». «Немцы ведут теперь войну захватническую, несправедливую, рассчитанную на захват чужой территории и покорение чужих народов». Сталин подчеркивал, что Гитлер ставит целью истребление славянских народов и прибегает для этого к самым бесчеловечным методам, что Советский Союз в одиночку воюет с Германией, на стороне которой выступили Италия, Румыния, Венгрия, Финляндия.

В то же время он утверждал, что успехи немцев — временны, что европейский тыл Германии — непрочен, как непрочен и германский тыл гитлеровских захватчиков. Он обращал внимание на укрепление коалиции СССР, Великобритании и США: «Если соединить моторное производство США, Великобритании и СССР, то мы получим преобладание в моторах по сравнению с Германией, по крайней мере, втрое. В этом одна из основ неминуемой гибели гитлеровского разбойничьего империализма». Он возлагал большие надежды и на «появление второго фронта на континенте Европы».

И все же основным залогом грядущей победы над врагом являлся, по мнению Сталина, моральный перевес советского народа над агрессором. Сталин подчеркивал справедливые цели Великой Отечественной войны советского народа: «У нас нет и не может быть таких целей войны, как захват чужих территорий, — все равно, идет ли речь о народах и территориях Европы или о народах и территориях Азии, в том числе и Ирана». (Тем самым Сталин объяснял, что присутствие советских войск в Иране, куда они были введены в августе 1941 года совместно с британскими войсками с целью недопущения установления в Иране прогерманского режима, — временное.) «Наша первая цель состоит в том, чтобы освободить наши территории и наши народы от немецко-фашистского ига». Другая цель, по словам Сталина, состояла в том, чтобы помочь «славянским и другим порабощенным народам Европы... в их освободительной борьбе против

гитлеровской тирании и потом предоставить им вполне свободно устроиться на своей земле так, как они хотят».

Сталин утверждал, что «неудачи Красной Армии не только не ослабили, а наоборот, еще больше укрепили как союз рабочих и крестьян, так и дружбу народов СССР... Любое государство, имея такие потери территории, какие имеем мы теперь, не выдержало бы испытания и пришло бы в упадок. Если советский строй так легко выдержал испытание и еще больше укрепил свой тыл, то это значит, что советский строй является теперь наиболее прочным строем». Сталин был убежден, что «моральное состояние нашей армии выше, чем немецкой, ибо она защищает свою Родину от чужеземных захватчиков и верит в правоту своего дела, тогда как немецкая армия ведет захватническую войну и грабит чужую страну, не имея возможности поверить хотя бы на минуту в правоту своего гнусного дела». Сопоставляя духовные богатства русской культуры, которыми вдохновлялись все советские люди, с бездуховностью нацистов, Сталин говорил: «И эти люди, лишенные совести и чести, люди с моралью животных имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!»

Подчеркивая патриотический, освободительный характер Великой Отечественной войны, Сталин выражал уверенность в скором переломе в ходе военных действий: «Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат. Отныне наша задача... будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов. Никакой пощады немецким оккупантам! Смерть немецким оккупантам!» Он повторил лозунг первых дней войны: «Наше дело правое — победа будет за нами!»

На следующий день, 7 ноября 1941 года, на Красной площади состоялся традиционный парад по случаю годовщины Октября. Парад готовился в тайне, чтобы не допустить утечки информации. Даже его участники до последнего момента не знали об этом мероприятии: думали, что воинские подразделения готовят для отправки на фронт. Ведь немцы могли воспользоваться возможностью разом уничтожить Сталина и все руководство Советской страны.

А. Рыбин рассказывал, что в ответ на предостережения командующего Московским военным округом П.А. Артемьева И.В. Сталин ответил: «Во-первых, ни один вражеский самолет не должен прорваться в Москву. А во-вторых, если все же сбросит бомбу, то уберите пострадавших и продолжайте парад». Однако вражеские самолеты в Москву не прорвались, чему Помогла погод а: московское небо утром 7 ноября было затянуто низкими тучами.

По воспоминаниям Н.С. Власика, «утром 7 ноября т. Сталин встал очень рано. Было еще темно, на улице бушевала метель, нанося огромные сугробы снега. Я проводил его на Красную площадь ровно в 8 часов, т. Сталин и руководители партии и правительства поднялись на Мавзолей».

Парад начался на два часа раньше обычного. На площади выстроились пехотинцы, курсанты артиллерийского училища, военные моряки, войска НКВД, отряды народного ополчения, кавалерия, артиллерия, танки. Командовал парадом командующий войсками Московского военного округа генерал П.А. Артемьев, возглавлявший одновременно Московскую зону обороны.

Как и многие довоенные, этот парад принимал Маршал Советского Союза Семен Михайлович Буденный. «Объезжая войска и поздравляя их с праздником, т. Буденный слышал в ответ такое горячее и дружное «ура!», — вспоминал Власик, — что я увидел, как прояснилось лицо у т. Сталина, каким оно стало радостным и довольным. Стараясь стоять всегда на виду у Сталина, чтобы он мог в любую минуту позвать меня, я сам не спускал с него глаз. И действительно, я ему понадобился. Надо сказать, что перед парадом была договоренность передавать парад по радио только по площадям Москвы. Подозвав меня, т. Сталин спросил, нельзя ли сделать так, чтобы передать Красную площадь в эфир, то есть чтобы парад на Красной площади слышал весь мир. Я спустился вниз, в Мавзолей, где у меня дежурил начальник отдела связи т. Потапов, там же находился министр связи (точнее нарком связи. — Прим. авт.), и передал им желание т. Сталина. Получив в ответ: «Все будет обеспечено», — я вернулся, чтобы доложить об этом Сталину». Вопреки традиции слово для выступления взял не принимавший парад Буденный, а Сталин. Когда Власик поднялся на трибуну Мавзолея, Сталин «уже начал свое историческое выступление». «Я обратился к Молотову, который стоял рядом, — продолжал Власик, — и сказал громко, чтобы слышал т. Сталин: «Красная площадь в эфире!»

В своей речи Сталин напомнил о первых годах Гражданской войны и заявил, что «теперь положение нашей страны куда лучше, чем 23 года назад. Наша страна во много раз богаче теперь и промышленностью, и продовольствием, и сырьем, чем 23 года назад... Мы имеем теперь замечательную армию и замечательный флот, грудью отстаивающие свободу и независимость нашей Родины... Наши людские резервы неисчерпаемы. Дух великого Ленина и его победоносное знамя вдохновляют нас теперь на Отечественную войну так же, как 23 года назад». «Враг не так силен, как изображают его некоторые перепуганные интеллигентики. Не так страшен черт, как его малюют... — говорил Сталин. — Немецкие захватчики напрягают последние силы. Нет сомнения, что Германия не может выдержать долго такого напряжения. Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть годик — и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений». Он выразил уверенность в том, что Крас

ная Армия, упорно сражавшаяся в те дни на подступах к Москве, будет скоро освобождать Европу.

«На вас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков, — обратился Сталин к участникам парада. — На вас смотрят порабощенные народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Димитрия Пожарского, Кузьмы Минина, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!».

Под звуки военных маршей, которые исполнял оркестр дивизии им. Дзержинского под руководством дирижера — военинтенданта 1 ранга В.А. Агапкина (автора знаменитого марша «Прощание славянки») перед Мавзолеем Ленина проходили части 2-й Московской стрелковой дивизии, кавалерия, артиллерия, танки. Участники парада с Красной площади отправлялись прямо на фронт.

Торжественное собрание 6 ноября и парад 7 ноября, по словам Г. К. Жукова, сыграли «огромную роль в укреплении морального духа армии, советского народа и имели большое международное значение». Советские самолеты сбрасывали за линией фронта газеты, в которых сообщалось о торжественном заседании 6 ноября и параде 7 ноября. Население оккупированных немцами территорий узнавало, что Москва не сдалась, что Москва готовит отпор врагу.

Тем временем фашистские войска продолжали наступление на Москву. И.В. Сталин постоянно обсуждал с Жуковым возможные направления ударов немецких войск, и порой их обмены мнениями носили довольно острый характер. После начала немецкого наступления 16 ноября Сталин позвонил Жукову и спросил: «Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю вас это с болью в душе. Говорите честно, как коммунист». Услышав уверенный ответ Жукова и его просьбу дать две армии и 200 танков, Сталин сказал: «Это неплохо, что у вас такая уверенность... Позвоните в Генштаб и договоритесь, куда сосредоточить две резервные армии, которые вы просите. Они будут готовы в конце ноября, но танков пока мы дать не сможем».

Сталин поддерживал связь не только с Жуковым, но и с командующими армий. После того как немцы в очередной раз потеснили наши войска на истринском участке фронта, командовавший тогда 16-й армией К. К. Рокоссовский имел «бурный разговор» по этому поводу с командующим фронтом Г.К Жуковым, а потом его вызвали к телефону для доклада Сталину. «Идя к аппарату, я представлял, под впечатлением разговора с Жуковым, какие же громы ож


6091972767645524.html
6092019063516808.html
    PR.RU™